Никогда не пасовал перед трудностями

Люди и события

Архангельский моряк Рудольф Кротов – ученик Соловецкой школы юнг

Интересный собеседник, он обладает отличной памятью на события, очевидцем и участником которых ему довелось быть. В интервью нашей газете он рассказывает об учебе в школе юнг и немного – о работе в Северном морском пароходстве.

– Рудольф Александрович, вы архангелогородец?

– Мама моя архангелогородка, папа родом из Шенкурского района. А я родился в декабре 1930 года в Ленинграде, где папа получал высшее образование. Потом мы приехали в Архангельск. В 1935 году папа отправился работать во Владивосток, и вся наша семья с ним. В 37-м вернулись в Архангельск. Так что именно с 1937 года я считаю себя архангелогородцем.

– Вы – юнга военного времени…

– Знаете, вспомнили о юнгах только в 90-х годах прошлого века. Что были, мол, такие. Были в экипажах и тонули вместе с экипажами. Когда берется во внимание, что взрослый человек гибнет, это одно. А когда погибает четырнадцатилетний мальчик, это совсем другое. Например, на Дальнем Востоке юнг было больше тысячи, и они, как страшно это ни звучит, погибали – подводные лодки неприятеля торпедировали наши суда. И вот в 1983 году наш архангелогородец Геннадий Павлович Попов поднял вопрос о юнгах военного времени. Тогда и стали говорить об этом явлении.

Да, с 1943-го по 1947-й я был юнгой, был на государственном обеспечении.

– Как вы узнали, что в Архангельске открывается школа юнг?

– В один из июньских дней 1943 года дедушка принес домой газету «Правда Севера». Обычно он прочитывал ее всю, от корки до корки. И говорит мне: «Рудольф, пароходство набирает парней в школу юнг. Твой папа был моряком, дядя Андрюша моряк, может, и ты моряком будешь?». А я в то время был уже почти дистрофиком. Питались-то плохо. Братишка мой чуть не умер от голода, так что я отдавал ему свою пайку хлеба, а сам ел рыбий жир и жир тюленей. А он не мог есть жир. Благодаря тюленине я и держался…

В пароходство отправился не один, а позвал с собой приятелей. Пришли в отдел кадров. Там было очень много желающих учиться в школе юнг. Были и здоровые, крепкие ребята, и доходяги, как я. В первую очередь отбирали тех, у кого отцы на фронте и у кого моряки. Вот так я и оказался в школе юнг.

– А что было дальше?

– Приняли нас 230 человек. Полгода, с июня до декабря, проверяли все данные про набранных в школу. Опять же, решали, как нас экипировать. В то время начальником пароходства был Новиков, очень деятельный человек. Он и решал эти вопросы. Кстати, он потом министром морского флота стал. И вот 3 декабря нас повезли на Экономию. У меня есть данные, что всего было не 230, а 235 человек. Эти пять человек – из первого набора, они пришли с практики с судов, мы их уже воспринимали как моряков. У них была форма и бескозырки.

Нас погрузили на буксиры. Впереди шла «шестерка» – ледокольный буксир номер шесть, следом «Пурга» и «Норд». Разместились мы в здании полуэкипажа, военных оттуда на время перевели в другое место. Сразу строгая дисциплина – с нами занимались воспитатели из комиссованных военных. Назначали дежурных у входа, чтобы мы не бродили по улице. Но обучения там почти не было. А в марте, когда морозы стали полегче, нас перевезли в Архангельск на пароходе «Вятка». На нем мы жили какое-то время, пока для школы юнг готовили место в 6-й школе на улице Карла Маркса. Разместили нас в здании школы на втором этаже, в город не пускали, приучали к дисциплине.

В мае направили на практику на суда. На «Мудьюг» и на «Карелию» по 80 человек. Вы спросите: а где же остальные 70 – ведь приняли 230? А за полгода – с декабря по май – эти пацаны сбежали. Не выдержали дисциплины. Ведь в набор попадали разные ребята, были и хулиганы, и воришки. На суда мы пошли уже в форме. Разместили нас в третьем классе, а каюты предназначались для командного состава, воспитателей, поваров.

– Все 80 парней на пароходе были юнгами?

– Да. Я поступил по судовой роли «младшим юнгой», по специальности – машинистом. Чем мы занимались на судне? Четыре часа стояли вахты – я был то в кочегарке кочегаром второго класса, то в машинном отделении стоял вахты учеником машиниста. Затем по четыре часа занимались морским делом. Если же вахты были ночными – с нуля часов до четырех, или с четырех до восьми утра, то отдыхали.

Вообще мы, юнги, были на подхвате. Должны были обеспечивать и собственную жизнеспособность, и судна. Когда тревоги случались, каждый занимал свое место. Если пожарная тревога, то я, например, находился на корме около человека, который умел управляться с помпой. В случае пробоины я должен был выполнять определенные действия. А во время воздушной тревоги, например, находился на полуюте. Там стояла ракетница. Ее обслуживали моряки из основного состава, а мы, юнги, были в запасе на непредвиденный случай. Ракеты были американские, по 30 штук в комплекте. Если вовремя взять в прицел самолет, летевший на высоте до трехсот метров, то вполне можно было его сбить.

А еще у нас на судне была пушка «сорокапятка» и два американских спаренных пулемета «Эрликон». В боях мы не бывали – пронесло, можно сказать. Не повезло, а именно пронесло.

– Получается, что юнги должны были много знать и уметь…

– Конечно! Мы должны были знать о судне все, независимо, машинисты или юнги других специальностей. Во время войны особенно требовалась взаимозаменяемость. Суда ведь очень компактные. Места мало, а механизмов много. Придем на нос, а там брашпиль, якоря, пушка на случай боевых действий. Также и на корме – где что размещается. И это все надо было знать, и при этом строго соблюдать технику безопасности.  Вообще, к морякам требования особые: необходимо уметь плавать, закаляться, по характеру быть спокойным. Те же самые требования и к юнгам. Пацан – а должен быть как взрослый.

– «Мудьюг» перевозил военные грузы?

– Пароход ходил на линии Архангельск – Терский берег на Кольском полуострове. Это пункты Умба, Кандалакша, там мы разгружались. Оттуда до линии фронта было 35 километров. Самолеты летали, но при нас бомбили только один раз. В Кандалакше как раз это было. А в целом можно было ожидать чего угодно в любой момент. Например, как-то рядом с нашим судном видели плавучую мину. Она была установлена, как говорили потом, на глубине около семи метров, а осадка нашего «Мудьюга» – три метра. Так что прошли благополучно. А вообще, в Белом море погибло одно судно – «Поморье».

– После практики на судах – снова в 6-ю школу?

– Нет. На 26-й лесозавод. Юнг в пароходстве больше не набирали. Но дополнительно в наш набор перевели несколько человек. Например, из Москвы прислали сына полка, затем появился сын артиста. Всего человек пять добавилось. Но основная группа уменьшилась после практики на 14 человек. Они ушли из школы юнг, потому что, как принято говорить, их «било море». Например, в шторм мы попадали в «корыто». Это когда пароход разворачивается, и волна идет не с носа вдоль корпуса до кормы, а получается болтанка с борта на борт на какое-то время. Всего-то три или пять минут, но выдержать очень сложно. Буквально всего выворачивает…

После практики дали нам отпуск. Потом пришло распоряжение по линии просвещения, и мы учились целый год, в 1945 году был выпуск тех, кто окончил семь классов.

– Вы тоже попали в тот выпуск?

– Нет, мы продолжали учиться. А в 1946-м школу юнг расформировали и нас, кто не успел окончить семь классов, отправили в школу юнг в Ригу. Нас было где-то 25 человек. Когда мы прибыли на место, воспитатели заметили, что обмундирование у нас поношенное. А поскольку мы уже были третьекурсниками, нас переодели, выдали новую форму. В то время я носил
обувь 43-го размера. В школе юнг не нашлось такой обуви, подбирали для меня специально у военных моряков. Там мы окончили курс обучения по программе седьмого класса и я получил специальность «машинист». Нас стали распределять  на суда. Мне еще не было 17 лет, но я был рослым. На судне, куда меня направили, машинист был не нужен, и мне предложили стать кочегаром. Два года я работал кочегаром, а в 49-м вернулся в Северное морское пароходство.

– И остались работать в пароходстве?

– В 1951 году призвали в армию на четыре с половиной года, направили в подводный флот. Но рост был выше допустимого: 173 сантиметра. Если бы был метр семьдесят, то взяли бы на подводную лодку. И тогда меня направили в авиацию. Здоровье у меня хорошее, поэтому зачислили в летный состав, рядовым, поскольку образование всего семь классов. Мне предлагали учиться, в перспективе стать офицером, за четыре года службы это было реально. Но я не хотел служить. Летал сначала на винтомоторных самолетах затем на реактивных. На сильнейших, я бы сказал, самолетах по тем временам. Был воздушным стрелком.

Отслужил, снова вернулся в пароходство. Сначала работал кочегаром на судах, затем окончил вечернее отделение мореходки. Работал машинистом, потом мотористом, позже – механиком. Много интересного повидал. Например, мыс Челюскина на Севере. Видел оконечность Европы, когда прошел мимо Португалии. И еще много чего, но это отдельный рассказ…

В 68-м сошел на берег, работал в службе аварийно-спасательных и подводно-технических работ (АСПТР) пароходства. Заведовал отделом кадров и был инженером по научной организации труда, а еще внештатным председателем профкома.

Затем работал в Архлеспроме, в геологии. Оттуда и вышел на пенсию в 1986 году. Конечно, как кочегар мог уйти на отдых и раньше, но подумал: как это, таким молодым, да на пенсию…

Вообще, я никогда не тревожился насчет работы. Все время работа у меня была интересная. И люди постоянно около меня были интересные, и сам я был не из скромняг, так что не только брал от людей, но и отдавал. И с уверенностью могу сказать: у меня все хорошо. Перед трудностями в жизни не пасовал никогда.

 

Юрий ВИКТОРОВ