Замахнулись на Шекспира

Газета, Главная новость, Культура ,

В Архангельском театре драмы имени Ломоносова прошло открытие очередного сезона. Давали премьеру – бессмертного шекспировского «Гамлета».

В фильме Эльдара Рязанова «Берегись автомобиля» режиссер самодеятельного театра в блестящем исполнении Евгения Евстигнеева восклицает: «А не замахнуться ли нам на Вильяма нашего Шекспира?» И действительно, отчего же не «замахнуться», считают многие современные режиссеры, чувствуя прилив сил и находя в труппе необходимого артиста.

Вот и Андрей Тимошенко, который в прошлом году поставил на сцене областной драмы гоголевского «Ревизора», признался в конце прошлого сезона, что «созрел». Ну а на роль датского принца выдвинул молодого, но уже отмеченного зрительской любовью Ивана Братушева. Осталось дело за «малым» – собрать спектакль и показать его зрителю.

Шекспировский «Гамлет», как известно, имеет два классических перевода – Бориса Пастернака и Михаила Лозинского. И тот и другой признавались в театральном мире как образцы высокой поэзии. В то же время язык этих переводов сегодня некоторым режиссерам кажется архаичным, а потому они берут для постановки современных авторов, благо что такие появляются. Думается, что в этом есть смысл, особенно учитывая изменение восприятия публики в век Интернета, высоких скоростей и других жизненных и языковых ритмов. Нет ничего страшного в том, что историю про датского принца можно рассказать на более понятном языке. Ведь история-то при этом останется вечной и не потеряет своей актуальности.

Но Андрей Тимошенко экспериментировать не стал и взял перевод Бориса Пастернака с его хрестоматийным монологом «Быть или не быть». Не стал усложнять и саму шекспировскую трагедию, оставив сюжет без режиссерских «нахрапов», так свойственных многим современным театральным деятелям. Скорее всего, автор спектакля рассчитывал на не очень искушенную, привыкшую к традиционному искусству, публику. Свое новаторство Тимошенко направил на сценографию, которую сам же и осуществил.

Все действие – около трех часов с антрактом, проходит в бассейне (или рве?) с водой. Этой водой герои прыскаются, в ней они ходят и сидят, топят друг друга, черпают разные аксессуары вроде черепов и бутылок. Вода, которую режиссер выбрал основным символом, значительно затрудняет как труд актеров, так и восприятие зрителей. Последним она доставляет неудобства, поскольку первые ряды могут в буквальном смысле подпортить себе вечерний макияж. Для актеров, которым и без того непросто в предлагаемых обстоятельствах забористого шескспировско-пастернаковского текста, вода становится препятствием.

Но для чего оно нужно? Для придания еще большей сложности? Или это просто внешний фактор, не несущий в себе особого смысла? Все время, пока идет спектакль, кажется, что эта вода сотворит чудо – или встанет на дыбы и утопит всех, или наоборот провалится в оркестровую яму вместе с гибнущими героями. Но чуда не происходит – задумка сценографа так и остается голой статикой, а мокрые актеры на поклоне выглядят скорее возмущенными, но никак не одухотворенными.

Надо отметить, что вода – это единственное, что как-то цепляет глаз в работе сценографа. Фигуры рыцарей, расставленные на втором и третьем ярусах, вообще никак не работают. А запускаемый иногда дым разных цветов уже не удивляет, поскольку его сегодня где только не используют. Немало грузит в тимошенковском «Гамлете» музыка – она однообразна, в ней нет развития и так необходимой мощи. Костюмы, созданные Ириной Титоренко, весьма разношерстны: одни вполне удачны, как у Клавдия и Гертруды, а другие, как у Офелии, кажутся из другой, более современной пьесы. Сценические бои, о которых так много говорилось перед премьерой, тоже не являются особым украшением, они временами даже утомляют, чередуясь с диалогами, которые и без того сложно воспринимать «на бегу».

Исполнитель главной роли Иван Братушев на протяжении всего спектакля напряжен до пульсации шейных вен, иногда кажется, что голова его буквально разорвется – и от бесконечного текста, и от непрекращающегося потока мыслей, образов и видений. Знаменитый монолог «Быть иль не быть» он произносит несколько раз: вначале словно бы заученно, без «погружения», а затем уже с чувством, с яростью и тоской… Да, подобная роль, обессмертившая и Лоренса Оливье и Иннокентия Смоктуновского и Владимира Высоцкого и многих других актеров, не может не отразиться на психике, да даже на физическом состоянии актера. И, стоит подчеркнуть, что Иван Братушев этим образом живет, он ему дорог, Гамлет в нем растет, и, глядишь, к двадцатому-тридцатому спектаклю вырастет в исполина сродни гигантскому призраку убиенного его отца. Пока же, «зашитый» режиссером в неудобную и крайне тесную ткань спектакля, Гамлет-Братушев напоминает бабочку, бьющуюся о стекло. Но ведь актер, играющий по выверенной партитуре, и не может по-другому, иначе это уже не ансамбль, а моноспектакль.

Режиссерские и сценографические рамки, а точнее, неудобства, сковывают и других персонажей. Так, Офелия в исполнении Татьяны Сердотецкой берет голосом и интонацией, иногда перехлестывая и оглушая, но так хочется на минуту остановиться и понять – а для чего все это? Есть ли здесь любовь или это просто одушевленная вербальность? У Гертруды (актриса Наталия Латухина) почему-то не прослеживается связь с ее сыном Гамлетом. Да, все по тексту автора, но напряжение заменяется диалогами и опять-таки «купанием» в воде. Несколько выбивается из монотонной концепции Клавдий, которого играет Дмитрий Беляков. В первом акте он не спускается в бассейн и стоит на возвышении, словно бы собираясь всегда выходить сухим из воды. Но второй акт и его переносит туда, где плещутся остальные, и он тоже, к сожалению, смешивается и притухает. Современен и последователен Лаэрт в исполнении Александра Зимина – у него и текста поменьше, и произносит он его не так высокопарно, как партнеры, что радует.

Есть в спектакле и удачные моменты, например, явление Гамлету призрака его отца. Красиво, мощно и цепляюще. Но вслед за этим следуют промахи – проходные, не запитанные смыслом сцены. Иногда уставший зритель начинает смеяться шуткам Гамлета и его диалогу с могильщиком. Но юмор в спектакле Андрея Тимошенко условный, даже случайный. Зато трагизма и «софокловских» стенаний было предостаточно, даже вкрапление из “Царя Эдипа”, которого режиссер ставил пару сезонов назад, оказалось весьма некстати и только еще больше подгрузило напряженного зрителя.

И все-таки главный вопрос, который должны задавать себе и актеры и зрители и, в первую очередь, режиссер – про что? Для чего сегодня, в 2019-м году, мы достаем из сундука шекспировскую «нетленку» и показываем ее на сцене? Что в данный момент автор спектакля собрался рассказать, о каких болячках хотел закричать, какую нить намеревался протянуть? Как и в случае с «Ревизором» из прошлого сезона, лично у меня сложилось ощущение спонтанности. И в финале вместо катарсиса получаешь в лучшем случае облегчение от того, что действие наконец-то завершилось. Виноваты ли в этом актеры? Однозначно – нет, они заложники обстоятельств. Тогда зачем «городить бастионы» – наливать тонны воды, ставить тяжеловесные манекены, сооружать труднопроходимые этажи конструкций, бесконечно чеканить сложный, вязкий текст?

Уникальность шексировского героя – датского принца в его непохожести на всех остальных. Гамлет не сошел с ума (хотя многие режиссеры старательно держат эту линию), он прозрел, осознал конечность и тленность жизни. Его месть – это как самоубийство, поскольку убивая в ответ на убийства, ты и сам вряд ли выживешь. Не зря мыслители считают смерть единственным неразрешенным философским вопросом. Ответил ли на вопрос «Быть или не быть?» «Гамлет» Архангельского театра драмы? Погибая от отравленной рапиры, главный герой, судя по спектаклю, так и не понимает, для чего он жил. А это значит, что, к сожалению, знаменитый монолог прозвучал лишь как отрывок гениального текста…

Алексей МОРОЗОВ,
фото: Кирилл ИОДАС