Флаг на мачте «Щельи»: к 115-летию легендарного полярника Дмитрия Буторина

В 1967 году вся страна, затаив дыхание, следила за его невероятным арктическим переходом на деревянном карбасе «Щелья» в древнюю Мангазею — пушную столицу Сибири XVII века.

Его экспедиция доказала, что истории о северных походах предков были реальностью. В юбилейный год полярника мы открываем семейные архивы. Уникальными воспоминаниями о характере, быте и наследии легендарного северянина делится его племянник — известный архангельский марафонец и популяризатор спорта Михаил Пинегин.

Из зуйков — в хозяева Арктики

Дмитрий Буторин родился 8 ноября 1911 года в селе Долгощелье Мезенского уезда. У его родителей — Андрея Алексеевича и Анны Осиповны — было пятеро детей: Дмитрий, Агриппина, Августа, Василий и Михаил.

Дмитрий — самый старший, а потому и спрос с него — особый. Уже в десять лет мальчишка нанялся зуйком в рыболовную артель. Для юного помора этот нежный возраст стал рубежом официального взросления.

— В поморской культуре детство заканчивалось рано, особенно у старших сыновей, — рассказывает Михаил Пинегин. — Зуек на промысловом судне — это и поваренок, и уборщик, и ученик. Работа тяжелая, на ногах по многу часов, на леденящем ветру. Но именно эта суровая школа выковала в Дмитрии Андреевиче тот самый железный характер, который позже поражал маститых полярников. Он с детства привык надеяться только на свои силы и не бояться трудностей.

В 1926–1927 годах подростком он уже выходил на парусно-моторных шхунах в Белое, Баренцево и Карское моря. На практике осваивал ремесло зверобоев: охоту на гренландского тюленя и белуху во льдах, добычу моржа, заготовку пушнины. Тогда же научился читать ледовые карты без приборов, понимать повадки арктических зверей и ориентироваться в пространстве по приметам.

Будучи совсем еще юным, в 1928 году Дмитрий на легендарном ледоколе «Русанов» ушел на промысел тюленя в Белое море. Эта навигация положила начало его непрерывной сорокалетней службе в Арктике. Почти на всех архипелагах Западной Арктики Буторин промышлял белого медведя, песца и моржа. Ему довелось ходить на зверобойных судах в море Лаптевых, работать каюром на зимовках и помогать геодезическим экспедициям на Таймыре.

— Дядя был самородком, — подчеркивает Михаил Пинегин. — Представьте: человек без академических институтов за плечами обладал колоссальными знаниями об Арктике, которые сегодня и в учебниках не всегда найдешь. Это были знания, оплаченные годами штормов и зимовок. Неудивительно, что, когда в 1960-х годах он задумал свой знаменитый поход на карбасе «Щелья», им двигала не жажда славы, а глубокое уважение к предкам-поморам, чьи традиции он впитал с ранних лет.

В одной команде с Папаниным

В 1930-е годы, когда Советский Союз развернул беспрецедентное по масштабам освоение Арктики, судьба свела молодого помора с легендарным полярником, будущим дважды Героем Советского Союза Иваном Папаниным. Их связывали долгие годы совместной работы в системе Главсевморпути и глубокое взаимное уважение.

Когда в первой половине 1930-х Иван Дмитриевич руководил стратегически важными полярными станциями — сначала в бухте Тихой на Земле Франца-Иосифа, а затем на мысе Челюскин, Дмитрий Буторин пришел работать в полярную авиацию и систему заполярных станций.

В 1936–1937 годах Буторин сам заступил на зимовку на мысе Челюскин. А в 1939-м, когда Папанин возглавил Главсевморпуть, их служебные дороги стали пересекаться регулярно. Начальник ведомства лично знал лучших людей Севера, и надежный, опытный помор Буторин был у него на хорошем счету. 

— Для нашей семьи эта дружба и признание со стороны знаменитого исследователя Арктики всегда были предметом гордости, — делится Михаил Пинегин. — Папанин, как известно, пустыми комплиментами не бросался и ценил в людях прежде всего деловые качества, преданность Северу и надежность. То, что молодой парень из Долгощелья работал с ним плечом к плечу и заслужил его искреннее уважение, говорит о многом. Дмитрий Андреевич никогда не хвастался этим знакомством, но папанинская закалка осталась с ним на всю жизнь.

На арктическом фронте

Когда грянула Великая Отечественная война, Дмитрий Буторин служил на трудовом фронте в Арктике.

Работая в системе Главсевморпути на стратегически важных полярных станциях, включая мыс Челюскин и Амдерму, он вносил колоссальный вклад в безопасность северного судоходства. От точных метеоданных и ледовой разведки, которые передавали полярники, напрямую зависела проводка союзных конвоев, доставлявших грузы по ленд-лизу.

Кроме того, как потомственный помор, Буторин участвовал в промысловых экспедициях по Белому и Баренцеву морям. Добытые тюлений жир и мясо отправляли в госпитали Архангельска и прифронтовые регионы. За мужество и самоотверженный труд в суровых условиях военного времени Дмитрий Андреевич был награжден медалями «За оборону Советского Заполярья» и «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».

— Дмитрий Андреевич описывал уникальный случай, — делится Михаил Пинегин. — Немцы регулярно пытались засылать на удаленные арктические острова группы диверсантов. Их задачей было закрепиться, вести разведку и передавать сведения для перехвата конвоев ленд-лиза. Промысловики, работавшие на островах, всегда держали ухо востро. Во время одной из таких экспедиций группа Буторина обнаружила и помогла обезвредить вражеский десант! Вот такие это были личности — и охотники, и воины.

В послевоенные 50–60-е годы Буторин связал свою жизнь с островом Диксон. В штате полярной станции он числился как кадровый охотник-промысловик и добывал крупного морского зверя в акватории Карского моря.

— Это было время невероятных людей, — рассказывает Михаил Пинегин. — Дмитрий Андреевич уходил на промысел не один, его верной спутницей и надежным тылом была супруга Манефа Ивановна — родная сестра моей мамы. Они вдвоем зимовали в занесенных снегом полярных избушках в окрестностях Диксона, например — на труднодоступном острове Расторгуев. Дядя вел традиционный береговой промысел песца и моржа, расставлял капканы в бескрайней тундре. Манефа Ивановна полностью разделяла этот суровый поморский уклад, поддерживала мужа во всем и никогда не жаловалась на быт. Это была по-настоящему крепкая семья, проверенная Арктикой.

Мангазейский ход

Попасть в «златокипящую» Мангазею, где в XVII веке шла оживленная торговля пушниной, было давней мечтой Дмитрия Буторина. В начале 1960-х годов полярник вышел на пенсию и решил: пришло время осуществить заветное желание.

Чтобы доказать на практике, что плавания поморов по северным морям в прошлые века были реальностью, а не легендой, Буторин за бесценок купил старый деревянный карбас. Как опытный моряк, он самостоятельно восстановил судно, которое получило имя «Щелья», своими силами снабдил и подготовил его к выходу.

14 мая 1967 года карбас вышел из Архангельска. Экипаж состоял из двух человек: самого Дмитрия Андреевича и его друга, писателя Михаила Скороходова. Пройдя через Белое, Баренцево и Карское моря, 21 августа 1967 года они достигли Мангазеи. Это был весомый практический вклад в изучение возможностей арктической магистрали.

Узнав о переходе, Иван Папанин первым прислал экипажу телеграмму:

«Завидую Буторину и Скороходову, атакующим Ледовитый океан. Сбросить бы с плеч десяток лет — попросился бы к ним на „Щелью“ хоть матросом».

— Для Дмитрия Андреевича эти слова Папанина имели огромное значение, — продолжает Михаил Пинегин. — Иван Дмитриевич сам руководил полярными станциями и хорошо представлял себе этот маршрут. Его телеграмма фактически стала подтверждением важности экспедиции со стороны главного полярника страны, что очень обрадовало экипаж.

Экспедиция привлекла внимание научного и государственного руководства СССР. Уже 7 сентября 1967 года с путешественниками встретился министр Морского флота СССР Виктор Бакаев, а на следующий день их принял президент Академии наук СССР Мстислав Келдыш совместно с вице-президентом Николаем Семеновым и научным секретарем Яном Пейве. Ученые высоко оценили результаты похода. Благодаря этой общественной инициативе уже через год была организована официальная академическая экспедиция в Мангазейское городище.

Арктический переход привел и к редкому случаю в истории советского спорта. Дмитрию Буторину и Михаилу Скороходову — первым и единственным — присвоили звание «Мастер спорта СССР по водно-моторному спорту».

Человек моря

По итогам своего исторического плавания Дмитрий Буторин и Михаил Скороходов издали книгу «Мангазейский ход». Михаил Пинегин бережно показывает старое, пожелтевшее от времени издание. На форзаце — размашистый почерк дяди: «Дорогим, любимым, всегда милым сестричке Клавдии и племяннику Мише Пинегиным. На память».

— Так получилось, что мой отец ушел из жизни рано, и Дмитрий Андреевич заменил мне его, — говорит Михаил Пинегин. — Он жил в частном доме на улице Стрелковой, 27 и я, мальчишка, часто пропадал у него в гостях. У него был большой огород. Мы дружно, всей семьей перекапывали землю, сажали картошку, ставили теплицы, собирали ягоды. Обычная, простая жизнь.

Кстати, наш собеседник тоже участвовал в подготовке легендарного карбаса к походу в Мангазею — помогал конопатить борта «Щельи», таскал смолу, подавал штурману нужные инструменты. Дмитрий Андреевич старался брать племянника на все важные события, знакомить с интересными людьми.

После триумфального возвращения Дмитрия Буторина приняли во Всесоюзное общество «Знание». Полярнику организовали командировку, чтобы он читал лекции, рассказывал о переходе в школах, домах культуры и санаториях.

— В ту просветительскую поездку дядя взял меня с собой, — вспоминает Михаил Витальевич. — Мы четыре дня плыли на пароходе до Котласа. Перед отправлением набрали в магазине коробок восемь краеведческой литературы и открыток. Дмитрий Андреевич усаживал меня на палубе, и я этой литературой торговал, пока он на береговых станциях выступал перед людьми и рассказывал о Мангазее.

Дмитрий Буторин остался в памяти родных человеком немногословным, спокойным и рассудительным — настоящим помором с нордическим характером.

— Единственное, о чем сейчас жалею, — в детстве я просто не осознавал масштаб его личности и значимость того похода, — делится Михаил Пинегин. — Книги о путешествиях, что он мне дарил, я по-настоящему оценил только взрослым, сейчас перечитал «Мангазейский ход» уже раза три-четыре. Очень жаль, что тогда, будучи пареньком, не расспрашивал его о деталях быта во льдах, о тонкостях зверобойного промысла…

Каждый год 8 ноября на Стрелковую улицу съезжалось все семейство Буториных — отмечать день рождения штурмана. Возле дома стояла вернувшаяся из Арктики «Щелья», и в праздничные дни над ней всегда поднимался флаг Советского Союза. У других жильцов на Стрелковой флаги были закреплены на домах, а у Буторина — на мачте его любимого карбаса. В этом проявлялся его искренний патриотизм и верность своему делу. До самого конца он оставался человеком моря.