Елена Малышева: «Мои родители – дети войны»

Вообще войну – на моей памяти точно – не вспоминали дома ни разу. Я «проходила» ее в школе, по книгам и фильмам. И даже когда (крайне редко) двоюродный брат вспоминал свою службу в Афганистане и Чечне, наши старшие молчали. Мы не знали – почему. Оберегали от тяжелых воспоминаний? Деликатничали с «неуместными» подробностями? Считали вклад наших дедов ничтожным?

Но ведь и нам было как-то незачем знать. У нас же и сомнений не было: повторение пройденного невозможно. Родившись всего через 12 лет после войны, я воспринимала Великую Отечественную… ну, как Куликовскую битву, что ли, – как событие в истории, а не в нашей, в том числе, семье. И только с годами стала искать крупицы личностной информации. Опоздала, конечно, с поисками. Нашла лишь крохи.

А мотиватором для нынешних раздумий стала случайная знакомая в санатории.

…Заканчиваем завтракать, и я первой спешу на выход.

– Лакомиться бежишь? – находит неожиданное обозначение моей вредной привычки соседка по столу Зинаида Владимировна Морева.

Мы из разных поколений, но мгновенно спелись – возможно, как раз потому, что я оказалась ровесницей ее дочери, а она – моей мамы. Год в год: 1935-й, 1957-й.

И когда Зинаида Владимировна рассказала, что приглашена в Архангельск на предпраздничные торжества с другими детьми войны, я впервые примерила это – дети войны – на своих родителей.

ПАВЕЛ ТРИФОНОВ, ДЕД ПО МАМЕ

Я позорно мало знают о военном детстве отца и мамы. Сами не рассказывали. А я расспрашивать начала лишь после смерти мамы – у ее сестры.

Бабушка с дедом познакомились в Москве (она родом из Рязанской области, он – из Смоленской) на курсах профсоюзных работников, где он преподавал, а она училась от чулочной фабрики.

– Отец тогда работал в райисполкоме Кировского района, – рассказала тетка. – По тем временам он был очень образованным: учился в горной академии, потом в энергетическом институте.

В 1935-м родилась моя мама, в 1937-м – тетка. Вчетвером занимали полкомнаты в общежитии фабрики.

Осенью 1941-го Бауманским военкоматом Москвы деда призвали на фронт (это единственный документ, который мы пока нашли в архивах). А семьи его коллег получили предписание эвакуироваться из столицы.

Но буквально накануне мои московские предки въехали в коммуналку на улице Жуковского, откуда с началом войны выселили немцев. Самый центр города – Чистые пруды. Бывшие доходные дома. Наш – 1867 года постройки. Черные ходы, проходные дворы-колодцы, узкие улочки – все сохранилось по сей день!

С эвакуацией не получилось:

– Нам велели приехать на речной вокзал. Но влезть в битком набитые трамваи мы не смогли. После нескольких попыток повернули домой. Мама шла и приговаривала: «Ничего-ничего. Зато хоть в своей квартире наживемся. А если что – так вместе». Мы тогда не понимали, что это – «если что», и радовались.

В бомбежки потом мы бегали в убежище на «Лермонтовскую» (сейчас – станция метро «Красные ворота»). «Кировская» (теперь – «Чистые пруды») была ближе, но на время
войны станция служила ставкой главного штаба. Тогда вообще вся городская жизнь ушла под землю. В метро учили, лечили, выдавали книги и хлеб, давали концерты и ночлег. Мы, дети, спали в вагонах, взрослые – на топчанах, стоявших на платформах, а на некоторых станциях – и на обесточенных путях.

В новой квартире надо было топить печи, а за дровами ездить в дровяной склад на «Курскую». Дров все время не хватало (их давали по талонам), и зимой мы топили только одну печь и жили в одной комнате. А когда бомба упала рядом с нами – на здание посольства на Чаплыгина, мы ходили на развалины и собирали с оставшихся стен дранку на растопку.

Еще помню, как после каждого сообщения об освобождении какого-нибудь города мы бегали на Чистые пруды, где давали красивые салюты. Прожектора вдоль всего бульвара подсвечивали небо сполохами. Одно время даже поднимали дирижабль – видимо, над Красной площадью. Но там же недалеко, нам все хорошо было видно. Даже портрет Сталина под дирижаблем.

Я пошла в школу только в 1945-м. В 1944-м была очень дистрофичной, и директор сказала маме: «Пусть еще посидит дома, наберет вес». Твоя мама тоже пошла в первый класс позднее – в 1944-м вместо 1942-го. И фото мая 1945-го, где мама-второклассница, – единственное у нас времен войны. Или – точнее – Победы.

Бабушка в войну работала на электроламповом заводе. Дед пришел с фронта ближе к осени. Сразу попал в больницу. В конце войны он то ли по болезни, то ли по ранению оказался в Куйбышевском госпитале, где был заместителем начальника по политчасти. Кажется, ездил начальником санитарного поезда. Вернулся в Москву – в райисполком. Ему предлагали поехать секретарем райкома на Сахалин. Но бабушка серьезно болела во время войны, боялась, не выдержит того сурового климата.

И деда направили в школу юридических работников. По окончании попал на работу в прокуратуру РСФСР на Кузнецком мосту. Оттуда его забрали в прокуратуру СССР. Но, так как дед был секретарем парткома в прокуратуре РСФСР, его затребовали обратно. В ноябре 1951 года на отчетно-выборном собрании дед, делая доклад, потерял сознание. Утром умер в больнице.

Года через два после смерти деда бабушка вернулась с работы и подняться уже не смогла. Инсульт. Инвалидность.

И это – ВСЕ крохи тетушкиных военных воспоминаний.

АЛЕКСАНДР МАЛЫШЕВ, ДЕД ПО ОТЦУ

Второй мой дед – Александр Малышев – северянин. Но я до своей пенсии знать не знала, что когда-то он жил в Архангельске. А когда после смерти мамы отец переехал ко мне и мы как-то гуляли по городу, он вдруг попросил: «Съездим на Урицкого?»

От Обводного до Ломоносова прошли пешком. Стоим на перекрестке. И вдруг – радостное: «Дом-то наш цел!» И показывает: «Вон, крайние окна мансардного этажа». Я мимо этого дома несколько лет ходила на лекции в САФУ. И нигде ничего не екало.

Вечером включила диктофон, усадила отца: рассказывай!

В раннем детстве мой дед, папин отец, родом из Плесецкого района, остался без родителей, воспитывался теткой. У него был хороший голос, и подростком дед даже пел в хоре Соловецкого монастыря. Недолго, сбежал назад к тетке в первую же навигацию. В Гражданскую войну воевал в Красной армии. А потом (еще в детстве он остался без одного глаза) пошел по бухгалтерской линии.

Бабушка тоже родом из Плесецкого района, из деревни Малашово, куда, кстати, периодически приезжал заядлый охотник, писатель Алексей Чапыгин (в Плесецке потом улицу Колхозную назвали его именем). Моя прабабушка шила ему шапки из белок.

С конца 20-х годов прошлого века семья моего отца жила в Плесецке. В начале 1940-х жили в двухэтажном доме, где на первом этаже была контора ОРСа (дед уже работал там главным бухгалтером). Собственный крохотный дом (комната и кухня, разделенные русской печкой) семья построила в 1939-м. Тогда и бабушка отца переехала в Плесецк. Ютились вшестером: родители, трое детей, бабушка – на печке, за печкой, за шкафом, за занавеской…

Отец рассказывал:

– Еще до войны отец стал начальником ОРСа. На фронт его не призвали по здоровью. А с началом войны из гражданских создали в Плесецке истребительный батальон, куда он тоже вошел. Готовились диверсантов ловить.

В 1942-м отца отправили заместителем начальника УРСа треста «Двиналес» в Архангельск. В войну он еще сильнее заболел – туберкулез легких. Бывшая таможня – огромное двухэтажное здание с печным отоплением – всегда промерзала. А начальники оттуда порой сутками не выходили…

После войны мы вернулись в Плесецк. Отца сразу отправили в санаторий в Алупку. Он поехал туда уже чуть живой. Его не стало в 1947-м. Мать осталась с нами одна. Всю жизнь она шила на дому, в том числе (еще до войны) – семье Чумбарова-Лучинского (его мама и моя бабушка были двоюродными сестрами. – Прим. авт.)…

Все это я узнала только 10 лет назад. Как сейчас понимаю, именно от нужды, а не ради профессии «родину защищать» отец уехал в 1952-м в военное училище в Москву, где и познакомился с моей мамой.

Вот, собственно, и все. Кое-что о предках по отцовской линии я узнала в областном архиве. Хоть что-то по маминой начал искать московский правнук моего деда. Личная история убедительнее учебников. Сейчас это понятно.

ЗИНАИДА МОРЕВА, РОВЕСНИЦА МОЕЙ МАМЫ

И вот мы оказываемся вместе с Зинаидой Владимировной Моревой в санатории. Ей 88 лет. Не могу представить маму такой. По возрасту. А по снисходительному отношению ко мне, по терпеливости всех мам разом, по радушной улыбке, какой она встречает меня минимум три раза в день в столовой, – мама, мама! Прижаться бы и выплакаться…

А мы разговариваем и разговариваем.

Зинаида Владимировна родом из-под Емецка, из деревни Бызово:

– Отец воевал в финскую. Был ранен в позвоночник и так и ходил потом – сгорбленный. Так что в Отечественную его уже не призвали. Еще перед войной мы выехали из деревни в Архангельск. Отец тогда ходил на барже-самоходке, на ней мы и добрались до города. Нам дали комнату на острове Житовая кошка (между Кегостровом и левым берегом).

Старший брат Гриша учился перед войной в Молотовске на слесаря. Оттуда в 18 лет ушел на фронт. И больше мы его не видели. В конце войны сообщили: пропал без вести. Как же мама ревела! Прямо падала на землю… Так и не узнала, дожив до 80, где похоронен ее сын. А моя уже взрослая дочь выяснила: в Испании.

Ой, как нас бомбили в войну! Я помню гул немецких самолетов. И как горел Архангельск. А еще – мамин железный сундучок. С едой-то плохо было. Ели всякие травы, выкапывали какие-то корешки. Рыбы не было. Нам привозили тюленей. Это такое… (пытается показать руками) противное, жирное, трясется… Не жир, не мясо – не пойми что.

Тогда мало кто занимался огородами. А мама на любом клочке земли сажала картошку. И в небольшом сундучке хранила несколько картофелин, брюковок, репин, турнепса...

И вот, едва начнут нас бабахать (ну, бабахали, мне кажется, не нас – аэропорт на Кегострове, но попадало и к нам), мама нас с сундучком в охапку – и по полю, в стога сена. Около километра бежать надо было. Зароемся в стог – и не так уже страшно. А однажды бежим, а наш стог загорелся. Хорошо, не успели в нем спрятаться. Бросились обратно. Там еще в земле была канава такая – овощехранилище. И мы все, сколько нас влезло, человек двадцать, туда забились. Там нас и засыпало. Слава богу, кто это видел наверху, отрыли нас потом.

Второй мой брат в свои 16–17 лет работал после училища токарем, точил болванки для снарядов и был под бронью. На фронт его не взяли. А между мной и сестрой Надеждой были еще два брата, но оба умерли в младенчестве. Так что в войну нас с родителями оставалось трое.

Я пошла в школу в 9 лет. В кегостровскую, далеко, мама меня маленькую не отпускала и поэтому отправила учиться к тетке в Онегу. В Архангельск я вернулась только в конце войны.

Отец тогда тяжело работать уже не мог, пас лошадей, помогал по дому. А мама вкалывала, как мужик. На плотах к нам возили лес. Бревна складывали в штабеля. Потом пилили – на дрова пароходам. Мама эти чурки и колола.

Однажды во время бомбежки (а бомбили каждую ночь) штабеля загорелись. И мы, ребятня по 7–10 лет, помогали взрослым тушить. Черпали всем, чем было, воду из реки…

Дорога в школу и обратно тоже была целым приключением. Утром рано мама будит, собирает поесть с собой – и мы бегом на пароход до Цигломени. Оттуда – уже другим пароходом – на Кегостров. А кончатся уроки – мы с сестрой снова на пароход и в город. Когда домой перевезут – неизвестно. Чаще всего добирались буксирным пароходом номер один. Ждали его в прокуренной диспетчерской, в уголке. Там и уроки, бывало, делали. Попадали домой уже по темноте.

А зимой-то был кайф: мы ходили через реку пешком. А когда появлялись забереги, мама выходила нас встречать с фонарем. А как перебраться-то? Мы обувку снимем, перебредем босыми ногами, снова валенки натянем и бегом в тепло. Сложнее было, если перед нами пароход пройдет. Я тогда ложилась на лыжи и на них переползала через русло, подгребая шугу и льдинки руками.

И ведь казалось: нормально жили.

Отец умер в больнице в 1947-м. До сих пор помню, как он говорил: «Мне бы хлеба наестись, и можно будет умирать». Так и не наелся, хлеба-то. Он нам все отдавал… А мы как его ели, чтоб посытней: в кружку нальем воды, хлебушек раскрошим, разболтаем – типа супчика получалось.

Мы тоже еще долго не могли наесться от души. Только мамина картошка и спасала. И пока она была жива, мы так и ездили на остров из города сажать свою картошку. Мама под нее и погреб сама вырыла.

И теперь, знаешь, как нам жалко детей – в эту-то войну. Это ведь самое жуткое – страх за них.

Сейчас Зинаида Владимировна живет одна. Мужа не стало 13 лет назад. Но есть дочери, внуки и правнуки. Она всю жизнь отработала бухгалтером в банке. Говорит, пенсии вполне хватает, еще и правнуку на учебу в Питер удается немножко посылать.

Кстати, ее тоже дети-внуки не донимают расспросами. Все – как в моей семье. С той только разницей, что у них еще есть шанс наговориться…

Елена Малышева